Константин Бузин (buzin) wrote,
Константин Бузин
buzin

Categories:

объява и старые стихи

<здесь была объява о мероприятии, которю за давностью лет я удалил>
зато осталось вот что из написанного в 2005ом:


* * *

Ничего страшного ничего важного. Матом все говорить умеем. Вы расскажите – на Спасской башне били часы? А то я в сомнении. Я собирался пройти Александровский и выйти к Каменному Большому, я потребляю потрвейн массандровский, спертый у бывшей жены из дома. Не поглядите – распухло горло? Небось и язык сплошь фиолетовый. Это всегда так, когда приперло, и нет поблизости туалета. Я здесь в Москве иногда хозяин, но чаще гость хозяев реальных, я их в семнадцатом некогда ранил, не дав им выйти из спален и ванных. Я чаще всё думаю о московских крестах церковных, сусальных и ярких, вам полагаю это знакомо – к религии тяга, словно к землянке… под артобстрелом, сами же знали, нет пессимистов и атеистов. Здесь в гостиницах, в каждой спальне, я спал с какою-нибудь актрисой. Здесь я прожил достаточно времени, чтоб изучить чердаки и ямы, здесь меня знали торговцы-евреи, воришки, легавые-грубияны. Эта Москва для меня печальна, но иногда комична до колик, тени деревьев меня качают, и я качаюсь как алкоголик.

Замоскворечье, иными ритмами. Здесь где-то Боря живет Раскольников, здесь пахнет водкой, сушеной рыбою, и слышен колокол с колокольни Прасковьи Пятницы, матерь божия, сколько из них, церквей, устояло? Две из пяти дожили быть может – это, пожалуй, и то не мало. С грязью смешали, с тротиловой пылью, в топку иконы, золото в банки. Да, поиграли, в общем, с религией, кинули ей, родимой, подлянку. Да ну и хрен бы с ней, с церковью истинной, итак уж хранила то, чего не было. Василий Василич с опавшими листьями, вороны, клюющие корку хлеба. Москва погружается в осень багряную, румянцем лучится Замоскворечье, мне-то какая разница, пьяному, есть в этом городе человечье что-нибудь, или нет ни дьявола, ни доли малой, ни чувства нежного. Город-лоскутное одеяло, город-обманщик, город-невежда.

* * *

Это же так, черт возьми, не бывает. Сидим, жрем водку у дома художника. Она мне заботливо наливает, беседует медленно и осторожно. Эх, дорогая, как тебя жалко-то, вот угораздило влюбиться в дебила, я же по-прежнему как на пожаре - рухнувшей крышей меня прибило. Прижало балками, битумом капает, прилип, словно муха к сахарной ленте, еще сейчас подергаю лапками, но это не очень мешает смерти.

Ты мне толкаешь библейские истины, уныние грех, мол, и все такое. Знаешь, что, милая, если искренне, я за свой страшный суд спокоен. Там меня встретят, посмотрят косо, апостол Петр или там... Осирис. Скажут мне - вы по какому вопросу, может быть просто дверью ошиблись? С вашей, позвольте сказать, добродетелью, вам бы прямо в ворота ада, там, правда, тоже те еще деятели, за место еще на лапу дать надо.

Так что и шансов совсем немного, буду бездомным, как и всегда, если при жизни всю жизнь в дороге - и после смерти - та же байда.

Ты успокаиваешь - не веришь, что я такой пророк-хиромант, и повторяешь мне эту вечную, самую худшую из русских мантр. "Все хорошо будет, понимаешь, все хорошо будет, непременно". Нет уж, родная - сама как знаешь, но не пускать же его внутривенно... Счастье - не литр молдавского пойла, счастье не доза гомеопатии, его не вколешь, когда приперло, так что родная, muerte o patria. Я из игры за счастие вышел, я уже ручку бандита не дергаю, мне уже было когда-то слишком - я после выигрышей пил по-черному.

Ты зря, конечно, в меня влюбилась - это ведь ты за что-то наказана. У нас конечно сейчас взаимность - я говорю почти без сарказма. Давай прикончим еще чебурашку, и дальше в путь - сидеть невозможно, если я долго на месте - страшно, что мозг растает, словно мороженое. Давай, крепись, я уже все тот же, и оптимизма, как всегда много, осталось во мне еще это mojo, и я еще поживу. Ей богу.

* * *

Крохотный мир детских воспоминаний: я очень маленький и непослушный. Мама совсем еще молодая, люди улыбчивы и радушны. Реки огромные, лужа как озеро, даже сугробы зимние радуют. По телевизору про колхозников, политбюро и олимпиаду. На улицах нет никакой рекламы, машины красивые, очень редкие, шапка-ушанка надетая мамой, выданные в кремле конфетки. А утром первого, спят все взрослые, и в окна светит солнышко ярко, ты лезешь под ёлку, где дед мороз оставил сладости и подарки.

И есть у тебя копилка с копейками, там пятаками денег немного, мечтаешь о танке на батарейках, и о немецкой железной дороге. И, в общем, ты совершенно счастлив, проблем ну просто нет в этой жизни. И в общем все хорошо, и в частности. И скоро страна придет к коммунизму.

А на скамейке, рядом с подъездом, старушки... Помнящие революцию. Спорят о двадцать-каком то съезде, спорят о принятых резолюциях. Будут бороться все с тунеядцами, меня пока это не касается, я ведь учусь вышивать на пяльцах, и, что удивительно, мне это нравится. Вечером мама меня посылает до магазина - завезли масло. Собаки знакомые весело лают. Слава Союзу. Здесь безопасно.

* * *

Корридоры московских двориков, всех собак здесь знаю по кличкам. Я давно не слыхал здесь окриков, чтоб по имени, без приличий. Чтобы со свистом через два пальца, мячик звали гонять на поле, чтоб соседки - сестренки Мальцевы, за меня бы друг с другом спорили.

Здесь теперь что ни дом, то офисы. И с подземной автостоянкой, здесь не плюнешь теперь без спросу, с детворой не сыграешь в банки. Вместо булочной - турагентство, банки в здании продуктового, и мое счастливое детство, перепродано и разворовано.

* * *

Мозг поражен наркотической хренью, съедена напрочь лобная доля, я еще помню, что я в заключеньи, и очень хочется выйти на волю. Не отпускает, однако ж, держит, держит сурово, словно тисками, словно загнали мне стальной стержень в голову. Чтоб пораскинул мозгами. Я перегрет, как пустая конфорка, мне бы водички подлить бы надо, впрочем, от этого мало толку, разве что лопну от перепада.

Но стоп! Пора бы и закругляться, с самокопанием бесполезным, хоть здесь анамнез и не понятен, это, скорее всего, болезнь. Может и группа заболеваний, психологических, неизвестных. Доктор, скорей пропишите мне ванны! С солью морской или кровью девственниц. Вон их по улицам ходят пачки, на ванну надо сотню не меньше. Я излечу все свои болячки, если средь девок не будет женщин.

* * *

Я запускаю собственный бизнес. Стезя достаточно стремная, правда. Есть в этом что-то от терроризма, слегка отдает сериалом бригада. Суть его (можно я объясню, да?), в том, чтоб заставить мир шевелиться, чтобы добавить немного абсурда, в информативный вакуум столицы. Что-то подобное коминтерну, в нем нелегалы от журнализма, это (внимание, новый термин), явление Медиатерроризма.

Дальше все достаточно тупо, главное – сильная конспирация. Каждый знает свою лишь группу, и на плечо старшего опирается. Вот поступает, скажем, приказ – пресс-конференция, скажем, премьера. Значит, что будет премьерный показ. Я опишу его для примера.

Стоит он, строгий и несколько нервный: «я кончил, давайте свои вопросы». «Скажите, вы можете опровергнуть, в чём вас обвиняет газета «Россы»?. Тут вот статья на передовице (газету показывают премьеру), что вы не платили эскортным девицам во время недавнего рейса в Канберру».

Смущен. Что-нибудь произносит быстро. Другой репортер уже тянет руку: «Скажите, зампред кабинета министров, вам правда гораздо больше чем друг, а?». И дальше этот театр абсурда: «Супругу свою бьете по прежнему?», «Иудаизм – от слова иуда?», «Вы говорили о святости Брежнева?».

И то же самое на коммерческих пресс-конференциях и презентациях. В течении одного-двух месяцев, пресса трясется вся в ажитации. «Едем на «Найк», будет что-нибудь новое о малазийских жертвах абортов. Шнурки у них теперь для кроссовок делают из детской аорты!». Ну и так далее. Грандиозный медиа-сюр развернется в мире, необходимым станет как воздух, опасным, как ссора в военном тире.

И где-то я за этим невидимо. Дергаю ниточки. Денег немеряно. Дом у меня где-нибудь в Монтевидео, и яхта ГранБлю в средиземном бассейне. Что ж, обращайтесь, значит, товарищи: страну раскачать или успокоить, зажечь или потушить пожарище, банкротство отсрочить или ускорить. Я буду рад поспособствовать делу, причем зачастую просто бесплатно, главное – радость от беспредела. Пишите мне мылом. И просьба - без мата.

* * *

Нет ничего страшней тоски ума, и рудиментов счастья на лице. Что меня ждет - тюрьма или сума, в тоннеле стенка или свет в конце? Нет ничего мерзее чем загул с простою бабой в алкогольной коме, расстрелянный надтеречный аул, в кровавой куче танки, люди, кони. Я вижу это каждый день во сне, переживаю войны и конфликты, и тени мух шагают по стене, и воет за стеною шахта лифта.

Встаю, наощупь проходя на кухню, грязный стакан - преддверие помойки. Пью из под крана. Ковыряю ухо, едва не продырявив перепонку. Бессонница, тоскливо как на зоне. Везде мерещится ушедшая жена. Три на часах, во всем микрорайоне - ни одного горящего окна. Неспешно одеваюсь, и в морозный ныряю воздух злого октября. Стою-смотрю, дрожу, курю нервозно, седлаю поллитрового коня... И слившись с этим чудищем японским, до сотни за четыре с половиной, лечу над разделительной полоской, пугая загулявшие машины. От смотровой к поклонной и обратно, на окружные - старую и новую. Адреналин. Перед глазами пятна. Светает. Уже лучше, чем хуево. Домой. Сто граммов залпом, спать в одежде. Я завтра буду сильный и здоровый, пока опять не включится надежда, завоевать, вернуть, влюбиться снова.

Я не хочу, чтоб порознь хорошо - мне нужно вместе. Жаль, что я ушел.

* * *

Видишь ли, друг, подступает старость, все доктора твои, адвокаты, тебя моложе, умнее малость, к тебе "на вы", как к царю солдаты. Ты им протягиваешь руку, не надо, мол, называть по батюшке... А впрочем что уж - мои подруги годятся вам в матери, если не в бабушки. У них давно пообвисли груди, морщины глубокие, взгляд не тот, я не хотел бы сейчас при людях любую из них целовать рот в рот. Остались в прошлом страсти влюбленностей, когда мужиков много единовременно, сейчас они в неопределенности, в алчных желаниях и намереньях. Губы наколоты коллагеном, ботоксом щеки, жир - в липосакции, спорят, старея, с гормонами гены, хочется юными оставаться.
У всех психологи - час по сто долларов, и разговоры всё про фантазии, про груз супружеского, блин, долга, отсутствие множественных оргазмов. Дрянь, в общем, все это - возраст гадостный, я бы себе пожелал другого: баб помоложе, жизни порадостней, честности перед собой и богом.

* * *

Лингвистические... программные... коды сплошь и везде шифровками, палиндромами, анаграммами, и законов формулировками. Первая разновидность - явная - адвертайзинг разного рода, это самая постоянная, и поверхностная часть кода.

Дальше - все гораздо серьезнее – эстрадные песни с нейролингвистикой, законы госдумы - вирусы мозга, в такой безобидной на вид стилистике. Гипнотизированы слоганами, народ послушен, как инфузории, ничто уже особо не трогает, квартира, работа, круиз на море. Спокойно, милые, только спокойно, чем больше вы думаете неформатно, тем глубже у вас проблемы с законом, жирнее на репутации пятна.

Давайте подумаем о вашем будущем. У вас в программе жизнь без эксцессов. Вы можете быть успешным служащим, поборником честности и прогресса. Будьте спокойны, смотрите реально, себе и другим берегите мозг, наркотики - плохо, зарплата - нормально, футбол, пивко, инсульт и склероз. Живите спокойно, не надо пытаться, понять власти светские или духовные: рискуете, можете надорваться... Дышите спокойно, ровно и полно. Оставьте попытки, не надо политики, Поэзии, Прозы, Творчества, Магии, Любви, Эзотерики и Аналитики. Купите лучше соусы Магги! Купите Тампакс, Колгейт и Кальве, Дирол и Опель, Жилетт и Раму, и ящик с длинной диагональю, чтоб продолжать пожирать рекламу! И будьте довольны хорошей жизнью, живите в лучшей в мире стране! Вы - самая лучшая часть механизма, вы - крепкий кирпичик в крепкой стене.

* * *

Господи, как же наивно надеяться, что всё и всегда будет как сейчас, что ничего уже не изменится, что бог не съест и свинья не сдаст. Что будет всё хорошо всё с теми ж, всё в том же доме, той же семье, ты ведь всё время кому-то веришь, а верить вредно даже себе.

Планета, накручивая обороты, пытается выкинуть нас с орбиты, и даже ей уже не охота понять кто раненный кто убитый. Кто просто болен, а кто влюбленный, а у кого проблемы с сознаньем, земля уже пресыщена горем, вот главная трещина в мирозданьи. Это и есть апогей фашизма. Всем на завтра вызубрить, дети: смерть есть внезапная шутка жизни, жизнь есть унылая спешка к смерти.
Tags: стихи
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 21 comments